Сначала я даже не очень переживал. «А, ничего, — думалось мне, — завтра помиримся». Мы не раз, бывало, ссорились с Павлушей, но через день, самое большее два, кто-то из нас первый заговаривал, и ссора моментально забывалась. Как правило, заговаривал тот, кто был более виноват в ссоре. Я считал, что в этот раз больше виноват Павлуша. А что! Во-первых, знает же, что я дальтоник, и лезет со своим рисованием. Во-вторых, поднял на товарища руку. Еще немного и ударил бы. За что, спрашивается? «Нас на бабу променял», как вот поется в популярной песне про Стеньку Разина. Так там хоть княжна была персидская, а тут…

Я надеялся, что завтра Павлуша опомнится и все будет так же, как в той песни, — «и за борт ее бросает в набежавшую волну». Ну, я не требовал, чтобы он обязательно топил Гребенючку (пусть живет!), но чтобы выбросил ее хотя бы из головы.

Прошел день, два, три… А он все не заговаривал. При встрече он отворачивался так же, как и я, и не смотрел в мою сторону. А на четвертый день ссоры узнаю, что этот пентюх записался-таки в художественный кружок. Это уже была измена. Этого я ему уже простить не мог. У меня внутри все кипело, как борщ в горшке. Ах ты оборотень, предатель несчастный! Бросил меня дальтоника, а сам подался в художники, в живописцы, зная, что я не могу туда, физически не могу. Это все равно, что бросить друга на поле боя. Ах ты Иуда! Иуда Завгородний! Только так я буду звать тебя отныне. Ты думаешь, я буду плакать? Да? Нет! Не увидишь ты моих слез! Не увидишь никогда. Думаешь, я без тебя не проживу? Завяну, как те цветочки? Фиг тебе! Вот! Ты первым завянешь, будешь плакать, приползешь ко мне на пузе и будешь умолять, чтобы я тебя простил! Я тебя знаю — ты соскучишься, заскучаешь через несколько дней среди кисточек и красок. Без наших мальчишеских приключений и развлечений.